Ричард Суинберн: почему мы верим глазам, но не верим Богу

Странная асимметрия доверия

Если человек говорит: «Я видел машину за окном», мы обычно ему верим.

Если он говорит: «Я слышал, как кто-то позвал меня из соседней комнаты», мы тоже не требуем немедленно предъявить заключение комиссии.

Если сообщает: «Я помню, что вчера разговаривал с этим человеком», мы принимаем это как обычное свидетельство, пока не появляется причина сомневаться.

Но стоит человеку сказать: «Я пережил присутствие Бога», как правила внезапно меняются.

Теперь требуется доказательство.

Желательно воспроизводимое.

Желательно лабораторное.

А ещё лучше такое, которое полностью исключает все альтернативы.

Почему?

Ричард Суинберн замечает здесь любопытную асимметрию. В обычной жизни мы считаем человеческое восприятие в принципе заслуживающим доверия, пока не выяснится обратное. Но религиозному опыту часто заранее отказывают в этом праве.

Не после проверки.

До неё.

Суинберн предлагает задать довольно неудобный вопрос: если мы используем доверие к восприятию как основу почти всего знания о мире, на каком основании именно религиозный опыт должен начинать путь с презумпции виновности?

Кто такой Ричард Суинберн

Ричард Суинберн — британский философ, один из наиболее известных современных представителей аналитической философии религии. Профессор Оксфордского университета, он посвятил значительную часть своей работы вопросу, который академическая философия обычно формулирует осторожнее, чем хотелось бы человечеству: можно ли говорить о существовании Бога не только языком веры, но и языком рациональных аргументов.

Религиозный опыт как источник знания

В своей философии религии Суинберн не утверждает, что любое переживание автоматически истинно.

Его позиция гораздо осторожнее.

Он рассматривает религиозный опыт как один из видов человеческого опыта и спрашивает, должны ли мы применять к нему принципиально иные правила, чем к восприятию вообще.

Так появляется то, что он называет принципом доверия.

Смысл прост: если человеку кажется, что он воспринимает нечто, то при отсутствии специальных причин считать это восприятие ошибочным разумно исходно предполагать, что он действительно столкнулся с тем, что воспринимал.

Не доказано окончательно.

Не гарантировано.

Но заслуживает первоначального доверия.

Это важная разница.

Суинберн не говорит: «если тебе показалось, значит, так и есть».

Он говорит: сомнение тоже должно иметь основание.

Почему иначе знание развалится

На первый взгляд может показаться, что это слишком доверчивая позиция.

Но попробуем применить противоположный принцип ко всему остальному.

Допустим, никакому восприятию нельзя доверять, пока его истинность не доказана независимо.

Я смотрю на стол.

Но откуда я знаю, что стол действительно существует?

Нужно проверить зрение.

Но проверку зрения я тоже воспринимаю органами чувств.

Значит, нужно проверить саму проверку.

И так далее.

Очень быстро мы получаем бесконечный регресс.

Ни одно знание не может начаться.

На практике человеческое познание работает иначе.

Мы доверяем восприятию по умолчанию.

Не абсолютно.

Но достаточно, чтобы действовать.

Я вижу красный свет и торможу.

Слышу голос и оборачиваюсь.

Чувствую запах дыма и проверяю, не горит ли что-то.

Только если появляется особая причина сомневаться, доверие ослабевает.

Например, я знаю, что нахожусь под действием вещества, которое вызывает галлюцинации.

Или что источник света создаёт оптическую иллюзию.

Или что моя память в этой ситуации ненадёжна.

То есть обычный принцип звучит так:

сначала доверие, потом проверка при наличии повода для сомнения.

Суинберн спрашивает, почему религиозному опыту часто навязывают обратную схему:
сначала подозрение, а доверие только после почти невозможного доказательства.

Принцип доверия

В применении к религиозному опыту принцип доверия работает довольно просто.

Если человеку кажется, что он переживает присутствие Бога или Трансцендентного, то само по себе необычное содержание переживания ещё не делает его ложным.

Нужны причины считать его ненадёжным.

Например, серьёзное нарушение восприятия.

Состояние интоксикации.

Очевидная противоречивость.

Известная склонность человека к фабрикации переживаний.

Сильная внешняя манипуляция.

Тогда доверие может быть ослаблено.

Но само слово «Бог» не является опровержением.

Именно это делает позицию Суинберна интересной.

Он не доказывает реальность объекта переживания.

Он меняет распределение бремени доказательства.

Человек, переживший нечто, не обязан сначала доказать, что это не было иллюзией.

Сначала опыт считается возможным источником знания.

А уже затем проверяется, есть ли основания его дискредитировать.

Когда опыту действительно нельзя верить

Суинберн не даёт мистическому переживанию иммунитет от критики.

Это важно.

Если человек утверждает, что получил откровение, но при этом находится в состоянии тяжёлого психического расстройства, мы имеем дополнительную причину быть осторожными.

Если разные части рассказа противоречат друг другу, это тоже снижает доверие.

Если человек систематически лжёт, его свидетельство очевидно становится слабее.

Если можно показать конкретный механизм, который надёжно объясняет переживание как ошибку, это тоже имеет значение.

То есть принцип доверия не отменяет рациональность.

Он запрещает только один ленивый ход: «это религиозное, следовательно, это ненадёжно».

Такое заключение уже не аргумент.

Это предубеждение.

Принцип свидетельства

Вторая важная идея Суинберна — принцип свидетельства.

Большая часть нашего знания вообще получена не напрямую.

Мы лично не наблюдали большую часть истории.

Не проверяли все научные результаты.

Не были во всех странах.

Не видели собственными глазами большинство событий, о которых уверенно говорим.

Мы доверяем другим людям.

Опять же не слепо.

Но достаточно, чтобы строить знание.

Если множество независимых людей сообщают о событии, и нет причин считать их ненадёжными, свидетельство приобретает вес.

Суинберн применяет тот же подход к религиозному опыту.

Если человек говорит, что пережил Бога, его рассказ не становится автоматически истинным.

Но и автоматически ложным тоже не становится.

Он входит в массив свидетельств.

Один мистик ничего не решает

Отдельное свидетельство может быть ошибочным.

Это очевидно.

Но когда подобные переживания описываются тысячами и миллионами людей в разных культурах, эпохах и традициях, возникает уже другой вопрос.

Что именно мы объясняем?

Можно сказать: всё это иллюзии.

Можно сказать: часть иллюзии, часть психологические эффекты, часть культурно оформленный опыт.

Это допустимые гипотезы.

Но тогда именно они должны объяснить масштаб и устойчивость феномена.

Суинберн здесь не делает наивного вывода: много людей сказали, значит, Бог существует.
Его логика осторожнее.

массовый и устойчивый класс переживаний является данными, а данные требуют объяснения.

И если теистическая гипотеза делает наличие таких переживаний ожидаемым, это увеличивает её объяснительную силу.

Не доказывает.

Увеличивает правдоподобие.

Это принципиально разные вещи.

Но люди переживают разных богов

Здесь начинается настоящая трудность.

Христианин может переживать присутствие Христа.

Индуист — Кришны или Шивы.

Мусульманин — близость Аллаха.

Буддист может вообще описывать опыт вне категории личностного Бога.

Если всем исходно доверять, что именно подтверждено?

Это серьёзное ограничение аргумента.

Религиозный опыт гораздо лучше работает как свидетельство того, что человеческий опыт может включать измерение, переживаемое как превосходящее обычное эго.

Гораздо хуже он работает как доказательство конкретной догматики.

Из опыта «я пережил трансцендентное присутствие» ещё не следует автоматически конкретная теология со всеми деталями.

Именно поэтому Суинберн рассматривает религиозный опыт не как единственный аргумент, а как часть более широкой совокупности данных.

В этом месте осторожность важнее энтузиазма.

Иначе философия очень быстро превращается в рекламный буклет собственной традиции, а буклетов человечество уже произвело достаточно.

Опыт и интерпретация

Ещё одна трудность состоит в различии между переживанием и его объяснением.

Человек может пережить состояние огромной ясности, единства, присутствия или любви.

Но затем он интерпретирует его через язык культуры, в которой вырос.

Сам опыт и его концептуальная упаковка не одно и то же.

Это не делает переживание ложным.

Но заставляет осторожнее относиться к выводам.

Мы вообще постоянно интерпретируем восприятие.

Видим силуэт и решаем, что это человек.

Слышим звук и предполагаем источник.

Религиозный опыт отличается не тем, что только он нуждается в интерпретации.

Он отличается тем, что объект интерпретации находится на пределе обычного языка.

Поэтому расхождения между традициями не обязательно обнуляют весь класс опыта.

Но они точно не позволяют использовать его как простой сертификат конкретной доктрины.

Почему нейронный механизм ничего не решает сам по себе

Особенно интересным спор становится, когда в разговор входит нейробиология.

Допустим, мы обнаружили, какие области мозга активируются во время молитвы, медитации или переживания присутствия Бога.

Что из этого следует?

Только то, что переживание имеет нейронный коррелят.

Но это справедливо вообще для любого опыта.

Когда человек видит дерево, в его мозге тоже происходят конкретные процессы.

Из обнаружения этих процессов не следует, что дерева не существует.

Мозг является механизмом восприятия мира.

Поэтому сам факт, что религиозный опыт связан с активностью мозга, не доказывает ни существование Бога, ни Его отсутствие.

Чтобы сделать вывод «это всего лишь мозг», нужно добавить ещё один аргумент:
почему наличие нейронного механизма должно исключать внешний объект переживания?

Сам по себе механизм этого не делает.

Именно здесь возникает очень красивый переход к нейробиологии религиозного опыта.

Она может показать, как переживание реализуется в мозге.

Но вопрос, что именно человек переживает, остаётся открытым.

Галлюцинации тоже кажутся реальными

Сильное возражение против Суинберна очевидно.

Люди могут быть абсолютно уверены в ложном восприятии.

Галлюцинация субъективно тоже может быть убедительной.

Значит ли это, что принцип доверия слишком слаб?

Не обязательно.

Мы знаем о галлюцинациях именно потому, что у нас есть более широкий контекст, позволяющий сравнивать восприятие с другими данными.

То есть ложные переживания не показывают, что никакому восприятию нельзя доверять.
Они показывают, что доверие может быть отменено дополнительной информацией.

Так работает знание вообще.

Ошибочная память не доказывает бесполезность памяти.

Оптическая иллюзия не отменяет зрение.

Ложное свидетельство не уничтожает ценность свидетельств как класса.

Суинберн требует последовательности.

Если мы допускаем, что обычный человеческий опыт заслуживает исходного доверия, нельзя исключить религиозный опыт только потому, что его содержание метафизически неудобно.

Главный спор не о мистике

В конечном счёте Суинберн спорит не столько о религиозном опыте, сколько о правилах рациональности.

Должны ли необычные утверждения автоматически считаться ложными?

Или они должны считаться возможными, пока не появились причины для сомнения?

Это тонкая разница.

В первом случае скептицизм встроен в систему заранее.

Во втором он возникает после анализа данных.

Суинберн выбирает второй путь.

Не потому, что хочет верить всему подряд.

А потому, что иначе религиозный опыт оказывается дисквалифицирован ещё до начала исследования.

Джеймс и Суинберн

Уильям Джеймс подошёл к религиозному опыту как психолог. Его интересовало, что он делает с человеком. Становится ли жизнь более цельной. Снижается ли внутренний конфликт. Меняется ли структура личности.

Суинберн задаёт уже другой вопрос.

Если опыт существует и устойчиво повторяется, имеет ли он какое-либо познавательное значение?

Можно ли воспринимать его не только как событие внутри психики, но и как возможный контакт с чем-то вне неё?

Здесь проходит граница между психологией и философией религии.

Джеймс говорит: феномен реален как переживание.

Суинберн отвечает: а почему мы решили, что переживание не может быть ещё и свидетельством?

Доверие не равно наивности

Самое важное в позиции Суинберна легко потерять.

Он не призывает верить всему.

Он предлагает не путать открытость с легковерием.

Рациональный человек может исходно доверять восприятию и одновременно быть готовым пересмотреть его при появлении новых данных.

Это и есть нормальная работа познания.

Религиозный опыт не должен получать особых привилегий.

Но и особого запрета тоже.

Его можно проверять.

Сравнивать.

Искать альтернативные объяснения.

Учитывать психологические и культурные факторы.

Но нельзя честно начать исследование с вывода, что объекта опыта заведомо не существует.

Потому что это уже не исследование.

Это заранее выбранная метафизика.

Когда личный опыт становится аргументом

Религиозный опыт никогда не станет лабораторным доказательством Бога.

У него другой эпистемический статус.

Для пережившего он может иметь огромную силу.

Для другого человека его вес слабее.

Для философской картины мира он становится одной из частей совокупности данных.

Именно поэтому Суинберн не строит всю теистическую гипотезу на мистическом переживании.

Он добавляет его к другим фактам, которые тоже требуют объяснения.

Но его принципиальный ход остаётся очень сильным:

неверие тоже нуждается в аргументах.

Нельзя просто объявить всё религиозное ошибкой и считать задачу решённой.

Финал

Мы доверяем глазам, памяти и свидетельствам других людей не потому, что они никогда не ошибаются.

Они ошибаются постоянно.

Мы доверяем им потому, что без исходного доверия знание вообще невозможно.

Ричард Суинберн предлагает применить ту же честность к религиозному опыту.

Не объявлять его истиной только потому, что он силён.

Но и не объявлять его иллюзией только потому, что он говорит о Боге.

Принцип доверия не доказывает Трансцендентное.

Принцип свидетельства не превращает миллионы рассказов в теорему.

Они делают нечто более скромное.

Они не позволяют закрыть вопрос заранее.

И тогда остаётся действительно неудобная проблема:

если человеку кажется, что он столкнулся с чем-то большим, чем он сам, и у нас нет конкретной причины считать этот опыт ложным, что рациональнее сделать?

Сразу объяснить ему, что ничего не было?

Или хотя бы допустить, что человеческое восприятие может обнаруживать не только то, что мы заранее разрешили ему обнаруживать?

© Марина Романова